– Онучечка, а ну попитай там у них, у вчених науковців, чому той іскуствений голодомор був у 33 році, – обратилась ко мне моя бабушка, когда я поступила учиться в университет. – Може, вони тобі розкажуть. Бо ми, колгоспники, не можемо зрозуміти і пояснити, чому той голод був організований у тридцять третьому, адже такий гарний врожай зерна був! Такий гарний, якого ніхто з наших дідів-прадідів не пам’ятав. І весь він залишився стояти на полях, покритий снігом. Почорнів. Пропав. А нам не дозволили його збирати. Охороняли ті поля люди зі зброєю, а ті відчайдухи з нашого села, що вночі пробиралися за колосками, розстрілювалися. Ось не розумію, чому люди мали або з голоду помирати, або під розстріли йти. А хліб-пшениця така гарна у полі стояла! А потім почорніла вся і пропала. І людей багато пропало.
Я выполнила просьбу бабушки, и на лекции по дисциплине “История КПСС”, когда излагалась тема о коллективизации 30-х годов, спросила об этом у доцента Гусака (хорошо запомнила фамилию этого “историка”, поскольку заданный вопрос мне обернулся приглашением на “собеседование” в комитет комсомола факультета, где мне втолковывали “правильную” линию политики партии и правительства: не было голодомора – была революционная целесообразность!).
Летом, на своих студенческих каникулах, я опять поехала к бабушке в село Садовое Софиевского района Днепропетровской области. И уже более подробно стала расспрашивать ее о голодоморе.
Бабушка вынесла мне икону Святого Николая Угодника и начала рассказывать, почему эта икона так священна и почитаема в нашей семье. И почему именно на нее она продолжает молиться.
…Обессиленная от голода, она лежала в доме в ожидании смерти. Она знала, что где-то там, за печью, лежит завернутый в ткань кусок хлеба. На черный день. Но несмотря на то, что этот день настал, сил достать его не было.
И вдруг в окно кто-то постучал. Она повернула голову и увидела мужской силуэт, а потом и лицо, заглядывающее в пространство хаты. “Божечки, так це ж Миколай Угоднік!” Бабушка – а в те страшные годы еще совсем молодюсенькая девушка по имени Мария – махнула ему рукой, приглашая зайти. Он вошел в хату и остановился на пороге, протягивая руку в ожидании милостыни. А потом совсем слабым голосом попросил ее: “Дай мені водички і хліба, бо вмираю. А мені ще багато людей рятувати від смерті потрібно…”. Моя будущая бабушка показала ему в направлении печи и, собравшись с последними силами, только и смогла произнести: “Там…” Богообразный мужчина – так бабушка Мария в своем рассказе описывала пришельца – достал хлеб, зачерпнул кружкой воду из ведра и, разломив этот черствый кусок последнего в домашнем хозяйстве хлеба, часть подал вместе с водой ей, а часть жадно съел сам, запивая водой.
– Будеш жити, – сказав. – І діточок багато буде. А протягом неділі багатство отримаєш.
И растворился. Как и не было.
Через пару часов вернулась мать Марии и принесла раздобытую где-то “дерть” (высевки из пшеницы), из которой приготовила лепешки, смешивая ее с очень популярной в те страшные годы травой-лободой. И походя рассказала о том, что в колхозе забили заболевшую лошадь и переправили ее труп в дальнюю посадку за ставком. Чуть окрепшая моя будущая бабушка ночью отправилась с мешком и ножом за лошадиным мясом. Но когда добралась до этой лошади, то оказалось, что кто-то уже понадрезал самые лакомые части лошадиного трупа и, видимо, не сумев все унести, собирался вернуться за остатками. Мария забрала их и, вернувшись домой, запекла лошадиное мясо в печи. Испытание на его качество провела на себе и, убедившись в том, что оно съедобное, накормила семью и близких родственников. Когда на следующую ночь (днем могли расстрелять надсмотрщики от райкома партии) она снова отправилась за кониной, то оказалось, что от нее уже ничего не осталось. Но часть от прошлой ночной добычи ей даже засолить удалось и именно это помогло семье выжить.
-Це ж той святий Миколай Угоднік мені так віддячів, – объясняла мне бабушка. – Ось чому ця іконка для мене свята. Для всього нашого роду.
После описанных событий Мария вышла замуж и родила сыночка и трех дочерей, а те, в свою очередь, подарили ей семь внуков. Дожила она и до правнуков, несмотря на еще один страшный голодомор в Украине 47 года, который она уже называла не искусственным, как в 33 году, а естественным. Потому что послевоенным он был.
Но и об этом голодоморе на лекциях по истории Украины в университете предпочитали тоже умалчивать.
А я уже и не спрашивала. Репрессии и в 70-е годы в СССР продолжались. Только в другой – более завуалированной форме.
Впрочем, не только поэтому я не расспрашивала: моя бабушка Мария рассказала мне, как очевидец, как участник тех трагических событий тогда еще НА Украине больше, чем могли бы сообщить идеологически заангажированные коммунистические “историки”.
P.S.
После смерти маминых родителей мне из всего их имущества досталась в наследство эта икона Святого Николая Угодника. Как семейная реликвия. Как оберег от голода, голодомора и от всякой антиукраинской нечисти. Как память о том, что добрые дела и поступки имеют свойство возвращаться к человеку их творящему. Так учила меня бабушка, пережившая и голодомор, и войну, и снова послевоенный голодомор…
И ушедшая в мир иной в начале 90-х спокойно и умиротворенно, благословив иконой Святого Николая Угодника своих четверых детей и правнучку, мою дочь – Марию.
ЛЮДМИЛА КОСТРЮКОВА (с).