Публикую последнюю часть «Записок подопечного», автором которых является подопечный Днепропетровского гериатрического пансионата Олег Головко.
В «записках» он рассказывает о своей жизни до Днепропетровского гериатрического пансионата и после, по деталям описывая наиболее кричащие моменты.
Если интересно, оставляю ссылки на предыдущие части. Если их свести в кучу, разложить по полочкам, то может выйти полноценная книга!
«Днепропетровское коммунальное заведение по утилизации инвалидов и престарелых» (ч. 2)
Блокадники Ленинграда (отрывки непростой жизни в Днепропетровском доме престарелых; 3 часть)
«Зарисовки» из жизни в Днепропетровском гериатрическом пансионате: ТРУД И ПЕНСИИ
Записки подопечного. Продолжение
Записки подопечного: «Показательная эвтаназия»
Записки подопечного: приезд в Днепропетровский гериатрический пансионат
Записки подопечного: Анатомия одного клинического извращения
***
Окончание прошлой части:
…Утром следующего дня представители уполномоченного президента по правам человека в Днепропетровской области были в моей комнате. Быстро разобравшись в ситуации они потребовали от директора исполнения законов, нарушенных по отношению ко мне и направить меня в больницу. После их ухода директор сам открыл кровать, а санитарки вернули мне отобранную подушку, четверо суток унижений и издевательств остались в моём прошлом.
Конец 2011 года
Первым делом я легко оправился и удобно улёгшись по диагонали (заднюю спинку снять запретили, кровать дорогая), заснул. После обеда пришли четыре санитарки, во главе с бригадиром, все под 100 кг веса. Поставили коляску для купания и сказали, что повезут купать.
Сразу обнаружилось одно из неудобств кровати: коляска была намного ниже её, я начал медленно сползать вниз, боясь упасть на пол. Тогда бригадир сказала, что теперь под меня никто подстраиваться не будет и резко потянула за руку, другие санитарки тоже стали тянуть меня, грубо срывая на ходу одежду. При этом я сильно ударился спиной о коляску, от выворачивания рук и шеи, при срывании с меня одежды, я испытывал дикую боль, не обращая на это внимания санитарки продолжали меня ломать. Затем все вместе, они на большой скорости, резко, без остановок на поворотах, и не притормаживая перед порогами, на ходу, сильными ударами ног поправляя то и дело выворачивающиеся в разные стороны сломанные колёса каталки, повезли меня в баню.
На мою мольбу остановиться, и ехать медленно никто внимания не обращал. От сильного головокружения вызванного такой поездкой, в бане мне стало плохо и стошнило. Одна из самых грубых санитарок, которую оставили меня купать, к моему удивлению вела себя обходительно, вымыла меня тщательно и не спеша. Безболезненно забраться с каталки на кровать было невозможно, минут двадцать меня запихивали на неё, я скатывался, меня опять пихали, я снова скатывался, и т.д. Я лежал и плакал, из-за унижений и боли, и просил поменять кровать на удобную, но главврач и слушать не хотела. Боль и унижения стали моей судьбой.
В понедельник, четвёртого декабря, меня отправили в областную больницу им. Мечникова. Следом за мной привезли и кровать, деньги на перевозку нашлись сразу. Место было в отделении урологии, туда меня и положили. Лифта в отделении не было, на второй этаж меня поднимали по лестнице на носилках несколько врачей, останавливаясь на каждом повороте и медленно поворачивая меня.
В отдельной палате уже стояла моя злосчастная кровать. Лечащий врач первым делом отвинтил перегородку в ногах и я впервые за десять дней смог выпрямиться в полный рост. Внимательно выслушав меня, он посочувствовал и посоветовал обратиться в прокуратуру, предложил обследование и консультации специалистов.
Отношение ко мне в больнице было даже чересчур внимательным и предупредительным, на обследования в центральный корпус меня возили на машине, а носилки на которых я лежал, переносили только врачи, не отходя от меня за это время ни на шаг. Меня проконсультировал ведущий невропатолог области, и лучшие урологи области. В выписке которую мне выдали в отделении, моё состояние определенно как тяжёлое, а положение в котором я целый год находился – вынужденным. Именно в таком состоянии я испытал всё изложенное выше и, несмотря на вынужденное положение, подвергался «тканевым пластическим манипуляциям», которые проводили надо мной, естественно в гуманных целях, врачи нелечебного заведения.
Находясь в отделении где постоянно проводятся сложные хирургические операции, где круглосуточный напряжённый график работы, я не заметил ни то, что грубости, но даже раздражения среди врачей, спокойная, деловая обстановка. Отношение ко мне такое же, как и к состоятельным пациентам, которые оплачивают своё лечение – разницы никакой. После пребывания в нормальной обстановке, прежде всего психологической (материально конечно было намного хуже), но зато я чувствовал себя человеком, а не животным, на которое постоянно кричат, и которое всегда, и во всём виновато, возвращаться в пансионат было страшно.
До моего дома от больницы было двадцать минут езды на такси, мне захотелось домой, где после недавней смерти мамы отец жил один, с трудом передвигаясь по квартире на костылях, находясь под опекой «Красного креста» и сестры. Если бы не эти дурацкие запрокидывания головы, от которых меня начинает выгибать и сковывать, я бы ползая по квартире сам справлялся с бытом, и за отцом бы следил. Опека свелась бы только до доставки продуктов и выноса уже упакованного мною мусора, даже со стиркой и купанием я мог, и в положении лёжа справиться за двоих, и убрать хорошо, знаю. Но любое, даже без особых усилий, движение руками, вызывает какое-то сдавливание в шее, от чего голова запрокидывается назад, колени подтягиваются к животу, а руки к голове, расслабиться очень трудно. Почему так? Можно ли мне помочь? Ни один врач мне этого так и не объяснил.
Здесь же, в больнице я неожиданно для себя нашёл ответ на давно не дающий мне покоя вопрос, – почему я так легко и безвольно позволяю над собой издеваться, как впрочем, и другие тоже? Ответ простой и суровый, – и мне, и им негде больше жить!
Интернат вернулся для меня кошмаром и больнице им. Мечникова. Как-то днём дверь в палату резко отворилась и в неё буквально ворвался психохронник В. с носилками в руках, за ним стояла медсестра и ещё один психохронник. В. начал орать на меня, что я его задерживаю (!?), что надо ехать обратно (в пансионат) и стал без разрешения сгребать мои вещи, без разбора смешивая продукты с одеждой, запихивать их в сумку, громко матерясь, и психуя. Медсестра стояла в дверях молча и не вмешивалась. От неожиданности я опешил. А когда В. начал грубо натягивать на меня одежду позвал на помощь. Пришла старшая сестра отделения и запретила, пока я на территории отделения больницы им. Мечникова, прикасаться кому либо ко мне, кроме местных санитарок, которые одели меня не спеша и аккуратно собрали мои вещи. Они же довезли меня на специальной каталке (в пансионате таких нет, психохронники надрывась на носилках переносят тяжелобольных), до лестничного пролёта переложили на носилки и перекрестили.
Второй психохронник был намного слабее В., от этого носилки вместе со мной швыряло от стены к перилам лестницы, от чего они с большой силой ударялись о них, я то и дело вываливался из носилок. В. во всю матерился и обещал по дороге выбросить меня с моста в реку. Одна из больничных санитарок догнала нас и всю дорогу до машины придерживала меня. Когда мы приехали в пансионат медсестра и второй психохронник-санитар отошли в сторону покурить, В. не стал дожидаться напарника, открыл заднюю дверь «Газели» и начал один вытаскивать меня из машины. Я лежал головой в сторону водителя. В. резко, без предупреждения, со всей силы потянул носилки со стороны моих ног из машины. На меня с грохотом повалились стоящие в ней вёдра, канистры, тяжёлые сумки и т.д. Носилки со стороны моей головы начали падать на асфальт. Второй санитар попытался подхватить их в воздухе, от чего удар об асфальт немного смягчился. Сопровождающая медсестра, дымя сигаретой, отпускала колкие шуточки по этому поводу. В. рыготал. Боль и унижения стали моей судьбой.
На следующий день по возращении из больницы меня посетила главврач, в сопровождении лечащего, и предложила начать жить мирно, с чистого листа (как будто это я нарушал каким-то образом режим – пил, дрался, воровал, как многие другие). Извинений, чисто человеческих, не последовало. Зная циничный характер начмеда и её принципиально-несправедливое отношение ко мне, я их от неё и не ожидал. Предложила жить мирно и бригадир этажа, так, как будто это я выворачивал ей голову и выкручивал из суставов руки. Я согласился, жить-то мне всё равно больше негде, хотя жить рядом с людьми(?) совершившими против тебя уголовное преступление и не одно, и видеть их каждый день – не слишком комфортно. Особенно, если учесть то, что приходится доверять им своё здоровье, жутковато как-то, но жить-то ведь мне больше негде.
Две новости ожидали меня «дома» – новая, точно такая же кровать (прежнюю оставили в больнице, наверное, как акт гуманитарной помощи; говорят каждая обошлась пансионату в 25ь тысяч грн.; за эти деньги можно было отправить меня в киевскую клинику ортопедии, а затем в санаторий для спинальников в Саки), только заднюю спинку разрешили снять, по диагонали поместился.
Вторая новость обнаружила себя разъярённым матом раздававшимся через стену из соседней комнаты, куда вместо тихих, спокойных старушек, поселили восьмидесятилетнего ветерана труда, учённого, страдающего тяжёлыми последствиями мозгового кровоизлияния, нуждающегося в уходе и постельном режиме, и почему-то, на двадцать лет моложе его колясочника, с тяжёлым увечьем, самостоятельно себя обслуживающего, целый день проводящим на работе (прикрываясь попрошайничеством, работает под крышеванием ментов наркокурьером низового звена местного наркокартеля, развозя товар продавцам левобережных рынков), а к вечеру приезжающим домой. Это он, вернувшись с работы, на робкое замечание старика не открывать настежь балкон и не шуметь, обрушил на него оскорбления и унижения. Понятно, что здоровому, нестарому ещё человеку не повредит свежий, морозный воздух с улицы и телевизор нужно смотреть. Но громко включать музыку (не важно, днём или позже, болезнь ведь круглосуточная), когда рядом с тобой находится человек, страдающий высоким давлением и открывать по первой необходимости окна, не считаясь с несчастным…
Я знал его немного, слышал от других, что он приличный срок наказания отбыл. Сам вижу – наглый, ни с кем не считается. При разговоре срывается на крик, замашки тюремные, – «косит» под крутого. Заехал ко мне, спрашиваю: что он здесь делает, зачем с больным человеком вместе жить? Слушать стоны и дышать испражнениями, не лучше ли на блоке Б, в свободном режиме жить? Отвечает: «я там постоянно всех подряд п…..л (бил), а здесь хорошо – тихо, спокойно, и никто не пикнет, я бабки плачу, начальство у меня на поводке» (санитарки говорят, что один пикнул, так после этого три дня в коме пролежал).
Вообще-то я не из трусливых, но после такого разговора, как-то неуютно стало. Тишина закончилась. Прежний больничный покой сменился общежитским шумом с громкой музыкой и матами в адрес старика. Пикнуть боялись и санитарки. Установленный местным фраером порядок – не давать старику продукты стимулирующие пищеварение (молоко, кефир, ряженку, варённую свеклу и т. д.) – исполняли строго. Одна как-то не углядела, молочный кисель на стол старику поставила. Так крику было на весь этаж: «Вам же потом за ним убирать! А мне задыхаться!». И никто не возмущается, хотя все об этом знают. Представляю, что бы было, если бы это я поставил старику свои условия для проживания!
Только одна сердобольная нянька грела на полднике в моём чайнике воду и вместо кефира ему давала, что бы булкой не давился. Остальные из-под крана сырую воду набирали. Здесь есть один очень важный момент. Старика никто не посещал. Сын приезжал раз в год контракт продлить, да соседка на Пасху и Рождество приходила. Так что пожаловаться ему было некому. Говорил он мало, неразборчиво, но достаточно внятно, чтобы медсестра могла понять на что он жалуется, и на кого, но валяют дурака. Делают вид, как-будто не понимают.
«Дедушка!, – притворно-ласково спрашивают, – Почему вы под одеяло спрятались?». А дедушка потому спрятался, что ему идущий с открытого соседом настежь балкона морозный воздух прямо на голову дует. Врачи всего два раза за год пришли к нему, когда он уже кричал от боли. А с профилактическим осмотром ни разу.
Такое отношение к человеку оплатившего своё пребывание в пансионате по контракту вызывает недоумение. Поставила ли администрация пансионата родственников старика в известность, о том, с кем и в каком режиме ему предстоит провести остаток своей жизни? Если да, и они с этим согласились, то винить за издевательства и унижения больного необходимо их. Санитарки редко обращались к нему по имени – «дед», «кабан», «хряк ленивый», «мешок с говном» – неслось на каждой перестилке из настежь открытой соседней двери и через стену со звонкой акустикой на просьбы старика не спешить и не выворачивать руки, когда его переодевали. Так и умер несчастный, в унижениях и чужой, неласковой заботе.
«Нет ребята, всё не так! Всё не так ребята!»
Чистый лист новой моей жизни в пансионате начался «неземной, девственной белизны с хрустальной огранкой» пролога.
30 декабря, в последнюю пятницу 2011-го года (через день после моего возвращения из больницы), около 15:00, санитарка М.- бригадир, завела в мою комнату мужчину примерно лет 30–35, высокого роста, плотного, но не атлетического телосложения, глаза серо-голубого цвета, большие, круглые, слегка раскосые, волосы тёмные, стрижка короткая. Одет в гражданскую одежду: куртка чёрно-серого цвета, без головного убора, в руках кожаная папка чёрного цвета.
Войдя в комнату, он попросил санитарку выйти и представился, как участковый инспектор милиции. Назвать по моей просьбе своё офицерское звание, фамилию, имя и отчество он постеснялся. Я попросил его объяснить мне причину своего прихода. Он начал неопределённо, в общем, вслух рассуждать о том, что все жалобщики это «козлы», уроды, и т.д. и дальше назвал конкретные фамилии подопечных, которым хватило мужества и смелости высказать своё гражданское возмущение по поводу беззаконий, долгие годы творящиеся в ДГП, в том числе и мое. И сказал, что таких «п….в» нужно давить и т. д. (в числе этих «п….в» – пожилой учённый, колхозница, вор-рецидивист, ну и я, неизвестно кто, которые не зная друг друга, не сговариваясь, живя на разных этажах, пытались привлечь внимание различных государственных органов и общества к грубым нарушениям закона сотрудниками ДГП).
Разговаривал он развязанным тоном, переходя на мат, смотрел при этом всё время в сторону, как бы «прощупывал» меня.
Я объяснил ему, что плохо себя чувствую, что резкий свет, который он без моего разрешения включил, режет мне глаза и вызывает у меня головную боль, предложил ему ознакомиться с больничной выпиской, в которой моё состояние определено, как тяжёлое, и попросил его удалиться. Тем более, что предмет разговора для меня непонятен, а тон в котором он происходит, оскорбителен. Не обращая внимание на это, он вытащил из папки лист бумаги и протянул его передо мной. И сказал, чтобы я его подписал, суя мне в руку ручку. Лёжа, при ярком, ослепляющем освещении я не смог разобрать написанного на каком-то официальном, свиду, бланке, и попросил его пригласить специально для этих целей имеющегося сотрудника пансионата, чтобы та прочла мне содержание предлагаемого мне для подписания документа. И сделала это, согласно закону, в присутствии моего опекуна. Тогда представившийся милиционером, начал оказывать на меня, то, что юристы называют психологическим давлением.
В ход пошли откровенные угрозы, выражения подбирались специфические, чтобы запугать меня. Значения некоторых из них я вообще не понимал. Я что-то лепетал о правах человека и просил его оставить меня в покое и выйти. Он начал вдруг, спокойно, объяснять, что его поджимают сроки, что ему до вечера нужно закрыть это (?) дело (!!!), и что ничего опасного в этом заявлении для меня нет. О чём оно и кто его написал так и не сказал. Я молча лежал, не желая отвечать, тогда он навис надо мной и, показав глазами на пол, со злостью прошипел – «потом позову санитарок, помогу им тебя положить обратно», я понял, что он не шутит, и чтобы избежать насилия в очередной раз подчинился чужой воле. На что он надеялся? Ведь я его не вызывал. Сам закона не нарушил. Любая моя подпись, под любым документом, в моём статусе подопечного, должна ставиться в присутствии моего попечителя, и только в том случае является действительной. Я хорошо понимал что его «навела» на меня администрация ДГП, предупредив, таким образом, моё законное право обратиться с заявлением в прокуратуру о привлечении главного врача Днепропетровского гериатрического пансионата к уголовной ответственности за издевательства надо мной. Унижение моего человеческого достоинства и неоказание мне своевременной медицинской помощи.
Когда я попросил главврача объяснить мне появление в моей комнате милиционера, она позвала местного юриста (она с ним всегда вместе ходит и все свои беззакония с его помощью впихивает в рамки закона, тупо и топорно, нисколько не заботясь о том, что когда-нибудь за это придется отвечать; бывший директор тоже не заботился, а пришлось) и сказала, что я несу «какой-то» каламбур. Как врач она, наверное, подразумевала под этим галлюцинации. Как человек необразованный я согласился с ней, однако, заметил, что если зная точное место действия происшедшего я укажу точную дату и время в которое оно случилось, назову действующих лиц, которые в нём участвовали ( если ко мне приходил действительно милиционер, я его легко узнаю, даже через два года) и добавлю к этому письменный ответ заместителя начальника областного управления труда и соцзащиты госпожи Крупской от 25. 01. 2012 года за номером Д-324, в котором она официально сообщает Б. Я. Дроздову, обратившемуся в правоохранительные органы, чтобы защитить меня, что я не имею к администрации пансионата никаких претензий (очевидно ссылаясь на подписанное мной под давлением заявление) и само это заявление, оно обязательно в райотделе зарегистрированно, то тогда уже ей придётся согласиться с тем, что в своём изложении вышеописанные события будут являться не «каким-то» мистическим каламбуром, а вполне реальным и достаточно серьёзным основанием для возбуждения уголовного дела, в процессе разбирательства которого определится, и её, конкретная, роль в нём. Так для меня закончился 2011 год.
***
Кровать мне так и не поменяли на удобную, перемещение с неё на каталку вовремя купания, стало пыткой и для меня и для санитарок, которые надрывались, поднимая меня с неё обратно на кровать.
Пришлось вместо купания обтираться на кровати водой. Главврач и слушать не хотела о замене. Не заходя ко мне, через медсестёр советовала «привыкать». Восемь месяцев я только обтирался водой, прея на поролоновом, прогибающемся, узком матрасе, лёжа по диагонали кровати, свисая с неё вниз, поочерёдно, то головой, то ногами. Особенно невыносимо стало летом. Этого не выдержала даже бригадир и нашла для меня более-менее сносную кровать на этаже. Я с трудом, с помощью санитарок перекатился на каталку. Начали выносить кровать. Главврач каким-то образом узнала об этом и, как всегда, не заходя, через медсестру приказала (!!!) лезть обратно. Полчаса меня затягивали на эту злосчастную кровать, я выл от боли и унижения. Такую наглость я простить главварчу не мог и позвонил влиятельному народному депутату, в приёмную В. Лутковской. Их помощники попросили меня обратиться к ним с подробным заявлением, а перед этим письменно потребовать от администрации пансионата заменить кровать, и если мне откажут, тогда отослать это заявление им. Я так и поступил.
На следующий день меня посетила многочисленная делегация – главврач, зам.директора, завхоз с раскладной линейкой(!), врач терапевт, инженер по технике безопасности (до этого работающий здесь врачом психиатором), юриста по-моему с ними не было. Тщательно измерив меня и кровать, проведя административно-клиническое (!) обследование, они пришли к выводу, что кровать, на которой я восемь месяцев мучился, действительно для меня не подходит и её необходимо заменить. При всём своём уважении к Михаилу Михайловичу Жванецкому, такое, не знаю, даже ему сочинить не под силу. Только мне в это время было совсем не до смеха.
Не до смеха мне было и осенью 2013 года, во время перевозки меня на протезирование на старой, поломанной, непригодной для перевозки людей коляски. Вот ещё одна из дэгэпэвских «технологий исполнения человеческих желаний».
Одна из сопровождавших меня санитарок, определяя для себя направление движения коляски, стала резкими толчками разворачивать её на 180 градусов, попеременно – то в одну, то в другую сторону. От грубых толчков и резких поворотов у меня началось сильное головокружение, от чего меня стошнило. Боль в голове была невыносимой. Я чудом не свалился на пол и потребовал отвезти меня обратно в комнату. Меня никто не послушал и на большой скорости, не притормаживая на поворотах и перед порогами, повезли в лифт. От боли у меня помутилось сознание и началась сильная тряска во всём теле. Я ещё раз потребовал прекратить издевательства и отвезти меня в комнату. Ответ: «Мне главное тебя привезти туда, сказали, а за остальное с меня не спрашивают». На первом этаже та же санитарка стала опять резко вращать коляску и не дожидаясь напарницы, которая поднялась на этаж за другими больными, повезла меня, с трудом толкая одной рукой вперёд мою коляску, а второй рукой подтягивая за собой коляску на которой сидела старушка, мучая нас обоих.
От боли я начал кричать и ещё раз потребовал медленно, аккуратно отвезти меня обратно, не обращая на это внимания. Мою коляску продолжали с трудом пихать вперёд проходившие мимо сотрудники пансионата. Не обращали на происходящие никакого внимания. Довезя меня до кабинета, санитарка бросила коляску и ушла за другими больными. Я лежал далеко от стены. Облокотиться было не о что. От тряски я сползал с узкой, короткой каталки на пол. В это время подоспела одна из санитарок и затащила меня на каталку, после чего спокойно отвезла в комнату. На этом моё протезирование закончилось. Придя в себя я обратился в милицию с просьбой о защите. Прибывший наряд внимательно выслушал меня и офицер составил протокол, на основании которого, по его словам, у него имелись серьёзные основания для возбуждения против одной из санитарок уголовного дела. Утром ко мне пришла перепуганная бригадир. Но, надо отдать ей должное, даже в этой ситуации змеиная изворотливость не подвела её – она всё свернула на ту санитарку, которая, как раз и спасла меня, написав на неё докладную главврачу, задним числом возложив на неё обязанности ответственной за перевозку. От заявления мне пришлось отказаться.
На следующий день, когда меня должны были везти на повторный приём к протезисту, на этаже осталось всего две санитарки. Им необходимо было ещё помочь раздатчице накормить девяносто человек и несколько из них отвезти к врачу. Они физически не могли с этим справиться и я согласился, чтобы меня перевозила одна из них, хотя, учитывая мои размеры и поломанную каталку, сделать это было непросто. Не спеша, без грубых толчков и резких поворотов, мы доехали к врачу и также вернулись обратно. Женщина добрая и отзывчивая, без проблем помогла мне, но при этом сама надорвалась. На следующий день я пожаловался медсестре на бригадира, которая заранее зная, что вечером будет перевозка больных на протезирование, не смогла правильно организовать работу на этаже, оставив в самый напряженный момент рабочего дня всего двух санитарок на всё отделение. Сразу после этого в мою комнату ворвалась бригадир и, с перекошенным от злобы ртом и налитыми кровью глазами, начала даже не орать, а, не знаю каким словом это и назвать – произносить такие звуки и в такой манере, которые приводят человека произносящего их в состояние, при котором ему необходима экстренная психиатрическая помощь. Она кривляясь передразнивала меня, пытаясь изобразить мои физические недостатки (во время разговора, из-за заболевания шейных позвонков я начинаю шепелявить, моя голова дёргается и запрокидывается назад, а руки подпрыгивают; выгляжу я в этот момент действительно ужасно). Значения некоторых изображений остались для меня до сих пор так и не понятыми. При этом, как всегда отбивая ногами по полу и размахивая руками (в такие моменты мне становится её жалко, как женщина она теряет всё!).
Я давно уже научился абстрагироваться во время её истерик, которые она закатывает по любому поводу и без него, но на этот раз её припадок меня достал и я обратился за помощью к представителю «Партии регионов» в пансионате. Человек авторитетный, пользующийся уважением, как среди сотрудников пансионата, так и у подопечных, он оказался единственным из тех к кому я обращался ранее, кто не только меня внимательно выслушал, но и понял. Я подробно объяснил ему истинные причины ненависти бригадира ко мне. Невольный свидетель её незаконного участия в раздаче пенсий и злоупотреблений при этом, я стал для неё предметом постоянных оскорблений и унижений. И попросил его посоветовать, стоит ли сделать депутатский запрос для проверки порядка выдачи пенсий в ДГП за прошедшие годы, для того, чтобы выяснить, – возможно ли из существующих записей сделанных в журнале, установить факт получения денег отдельными подопечными? ( я назвал конкретные фамилии и точные даты). Он согласился, что факты, которыми я располагаю, очень серьёзны, и посоветовал к депутатам пока не обращаться, а попробовать сначала решить этот вопрос с помощью администрации и местным юристом, которые имеют достаточно полномочий, чтобы во всём разобраться в служебном порядке. Я так и поступил, через медсестру вызвал для беседы директора и юриста.
Неделю их не было.
Я позвонил в Самарский райотдел милиции и попросил записать меня на приём к участковому инспектору, постоянное нарушение по отношению ко мне 28 статьи, второго раздела Конституции и организованное хищение моих продуктов, требуют его вмешательства. Дежурный выслушав меня, сказал, что высылает оперативный наряд. Я попросил его не отрывать людей от более важных дел, достаточно будет и участкового, но он направил наряд. Сразу после этого ко мне пришёл юрист, но почему-то в сопровождении четырёх врачей и бригадира. Одного из врачей я увидел впервые. Сам он не представился – культура! Уже после я узнал, что это врач психиатр, по возрасту и внешнему виду в нём легко узнавался «типичный представитель» советской карательной медицины, этакий Аминазин Галапиридонович Параноев. Я потребовал вывести бригадира из комнаты. Человек, который годами обирал несчастных стариков вызывает у меня естественное отвращение. К тому же своим хамским поведением она отрицательно влияет на моё психологическое состояние и попросил объяснить мне причину прихода ко мне такого количества врачей и назвать тему предполагаемого разговора. Не обращая ни малейшего внимания на мои слова, бригадир стала за мной у самой кровати, грузно нависая над моей головой (приятное ощущение, когда над тобой возвышается центнер отборного хамства, с красным, трясущимся от злости лицом и налитыми кровью глазами), а врачи окружили мою кровать кольцом. Причём, неизвестный мне до этого психиатр, тоже внушительной комплекции, стал над моей головой сбоку, за всё время он не произнёс ни одного слова, неотрывно пронизывая меня глубоким, давящим, изучающим взглядом (лучше б массажиста мне вызвали, хоть какое-то лечение за пять лет назначили). Я сразу понял – будут давить на психику. К разговору я был готов, но не с врачами.
Обилие людей в белых халатах, окруживших меня плотным кольцом и за всё время присутствия, так и не поинтересовавшихся состоянием моего здоровья, подействовало на меня угнетающе. Главврач спросила меня: «Что ты хочешь?». Я ответил, что живу спокойно и тихо, от боли кричу только при перемещении на каталку. Уход за мной минимальный, в отличии от других, за исключением кормления, поэтому я хочу такого же отношения к себе – спокойного и тихого. А бригадир, отличающаяся грубым, и хамским характером, да к тому же после моей жалобы прекратившая нарушать порядок выдачи пенсий, что позволяло ей незаконно обогащаться, имеет веские причины быть по отношению ко мне предвзятой, сама мне жить не даёт, и других санитарок против меня настраивает, это представляет опасность для моего здоровья, как физического, так и психического.
Такое «попечительство» недопустимо и я предложил уволить бригадира с работы, в её же интересах, в противном случае мне придется обратиться в прокуратуру для проверки порядка выдачи пенсий в ДГП за последние десять лет (сроки для рассмотрения подобных дел, установленные УПК Украины, ещё не просрочены), а также к депутатам, чтобы тоже самое проверить через депутатский запрос. Только те записи в журнале, которые я видел (за семь месяцев), являются достаточным основанием для возбуждения уголовного дела. Кто-то из врачей предложил жить «мирно и дружно», кто-то симулировал непонимание, психиатр действительно не понимал о чём идёт речь, кто-то откровенно сказал – «время сейчас трудное, а ей ведь, жить тоже как-то надо». Я и без них знаю, что орёт она и воровала, только потому, что времена настали тяжёлые. Главврач в очередной раз предложила жить «мирно и дружно». И мне пришлось согласиться. Не потому, что я поддался «белоснежному давлению» врачей с лукавыми лицами. Такие приёмы мной легко читаются, благодаря длительному одиночеству. А быть может и вопреки ему. Я с первой буквы распознаю логику самого изощрённого спектакля разыгранного передо мной, при этом, чем тоньше режиссура и гениальнее исполнение актёров, тем проще я понимаю, что на самом деле вокруг меня происходит и что от меня хотят. Так что никакие клинические наводки и психологические шмоны мне не страшны (хотя…). Просто я понял, что с этими «девочками» и «мальчиками», молодыми, и зрелого возраста, необходимо общаться только через правоохранительные органы, пусть даже самые коррумпированные в мире. В общем, договорились по
«понятиям». Бригадира я простил, вот только извинений от неё не ожидал и она мои ожидания оправдала. Только представительная делегация покинула меня, как тут же прибыл наряд милиции, в составе трёх человек. Я подробно рассказал офицеру об унижениях, которые мне приходится терпеть от старшей санитарки и попросил защиты, так как администрация этого сделать не в состоянии. Он начал составлять протокол об административном нарушении. В этот момент в комнату ворвалась разъярённая главврач. Наброситься на меня с кулаками ей помешал офицер, ставший на её пути. Затем он вывел её из комнаты, вернулся и спросил – «что вы хотите?», я ответил, что только что, перед его приходом, я в очередной раз простил старшей санитарке оскорбления и унижения и пообещал главврачу «жить мирно и дружно». То есть, терпеть издевательства. Поэтому прошу для первого раза провести с ней в воспитательных целях, профилактическую беседу, а протокол не составлять. Офицер выполнил мою просьбу и сказал, что старшая санитарка «осознала свою вину и глубоко!, раскаивается в содеянном» (цирк та й годі!), а также пообещал, что участковый инспектор возьмет «ситуацию» под свой контроль.
После общения с врачами непонятно о чём, и попытки главврача наброситься на меня, неожиданно для самого себя, я почувствовал то, что специалисты называют психологическими проблемами, но которые оказывают негативное влияние на физическое состояние человека. Само возникновение таких проблем может вызывать на первый взгляд привычный и не очень сильный внешний раздражитель, но являясь звеном непрерывной, длительной последовательности, неблагоприятного воздействия на психику более мощных эмоциональных нагрузок, с которыми организм до этого легко справлялся, во время эмоционального покоя он становится «спусковым курком» для возникновения серьёзных соматических заболеваний. Я обратился к лечащему врачу и попросил вызвать для консультации врача психолога. Я посчитал, что неожиданный приход ко мне большого количества врачей, вместе с юристом, без профессиональной надобности, сам стиль их общения со мной, а также последующие за этим события, негативно сказались на моём здоровье.
Определить, была ли мне нанесена психологическая травма или это лёгкое потрясение, объективно может только врач со стороны. Мне пообещали вызвать для консультации специалиста – психолога. Зная, что врачи, которых вызывают из городских клиник для консультаций в ДГП, неохотно откликаются, я терпеливо ожидал больше трёх месяцев. Когда же я поинтересовался – придёт ли врач психолог или нет, мне снова пообещали узнать и на следующий день объявили, что в тех клиниках которые обслуживают пансионат, такого специалиста нет. И посоветовали самому найти врача (как я понял всё это время этим никто не занимался). Назвать дату вызова врача, мне не захотели. Я позвонил на правительственную линию, после этого ко мне два раза приходили врач психолог, пообещала прийти ещё несколько раз, но почему-то больше так и не пришла.