С Майдана на фронт

28 квітня 2015 о 15:44 - 3234

Олена ГарагуцОлена Гарагуц


С Майдана на фронт

«На фото – дед. Живёт с сыном-инвалидом на полустанке где-то в районе Попасной. Несколько месяцев назад ребята ходили на рекогносцировку и разведали его, и что он нуждается. Через пару дней отвезли ему дров, угля, тушенки, картошки и консервации, которыми нас снабдили армия и простые украинцы.

Это потому что мы хунта, а дед, кем бы он ни был, он наш», – улыбается командир взвода 17-й отдельной гвардейской бронетанковой бригады Степан Климов, показывая фото худого деда, чем-то похожего на моего дедушку, как я его запомнила в детстве.

Общаясь с военными, рассказы о помощи жителям прифронтовой полосы я слышу постоянно. Безусловно, форму ВСУ носят разные люди. Случается, что и не очень хорошие, такие, какие до мобилизации не очень ладно жили рядом с нами. Но радостно сознавать, что большинство бойцов, находясь в невероятно сложных условиях, чувствуют себя на службе украинского народа не только формально, выполняя приказы командира, но и по-человечески вникают в проблемы тех, кто в силу обстоятельств оказался рядом с ними на линии огня.

А Степана Климова многие днепропетровцы наверняка вспомнят. В январе-феврале прошлого года его строительная каска, украшенная петриковской росписью, частенько мелькала в новостях.

Но об этом чуть позже. А сейчас – знакомство.

 «Титушки» избили, а потом предлагали деньги

 – Степан, откуда вы родом?

– Я родился в Магдалиновке (пгт. Магдалиновка Магдалиновского района Днепропетровской области – ред.), где по распределению работали мои родители. Отец – в больнице, эндокринологом. Мама работала в районной аптеке. В Магдалиновке я вырос и окончил школу. Дальше поехал учиться в Днепр, закончил здесь университет, остался в аспирантуре. В Днепре «зацепился» – нашел работу…

– Вы что-то знаете о своих предках?

– Во мне намешано четыре крови. Дедушка по маминой линии – белорус. Бабушка – с польскими корнями. У прадеда Парамона, по бабушкиной линии со стороны отца, был хутор Рубанивка в Херсонской области. Это была образованная семья, прапрапрадед был священником. В конце 1920-х их раскулачили, выгнали из хаты.

Семья переехала на Донбасс. Там работали в промышленности, на шахтах. Мой дед по отцовской линии родом был из-под Москвы, его звали Степан. Меня назвали в его честь. Он – русский. С моей бабушкой в середине 1930-х они познакомились в Запорожье, куда ее семья переехала с Донбасса. Там войну пережили.

Дед воевал. Бабушка жила в оккупации, в начале войны родился мой отец. Рассказывала, как тяжело было «поднимать» сына после войны…

У бабушки в Запорожье я проводил много времени. Это была большая дружная семья. Все собирались вместе… обожаю то время.

Почему на вас 2 февраля 2014г. напали титушки на своем митинге?

– Они меня узнали. Говорят: «Ты засветился у нас на видео, мы все о тебе знаем. Чего ты приперся в своей каске и с фотоаппаратом, когда здесь война?».

Они были настроены очень агрессивно. Затянули меня в свою палатку и начали бить, пытались отобрать камеру, матюкались. А потом они поняли, что все это им не на руку, и стали извиняться. Деньги предлагали. Я уже не помню точного диалога, но я так чувствовал, что 600-700 грн. они были готовы мне «компенсировать». Я не хотел брать на себя обязательство молчать, потому что знал, что сейчас пойду писать заявление в милицию.

Но раз пошли такие разговоры, значит, мне уже ничего не угрожает. Во мне проснулся спортивный интерес, и я начал с ними торговаться. Я сказал: «10 тыс. грн., и мы этот вопрос закрываем». Естественно, такой суммы ни у кого из них не было и взять ее быстро было негде, но парень, который вел со мной «переговоры», бегал согласовывал этот вопрос. Они предлагали заменить мою окровавленную куртку (выпустить, как есть, они меня не могли – вокруг же люди), да и я отказался отдавать вещественное доказательство.

 

Тогда они говорят: «Мы тебе дадим куртку, а ты свою спрячь». Я еще потребовал, чтобы мне отдали объектив, который они оторвали, пытаясь забрать камеру, и мою каску, которая стала для меня символом. Как флаг во время боя.

А потом пришел милиционер и увел вас как хулигана. И уже в участке в процессе дознания вас переквалифицировали в потерпевшего. Что стало с вашим заявлением, кого-то наказали?

– Не знаю. Мне никто не докладывал, а я не выяснял этот вопрос.

Командир без командного голоса

Но почему вы с желто-голубой ленточкой пошли фотографировать титушек? И коммунистов на 1 мая?

– Чтобы моя позиция не была однобокой. Я иду на Евромайдан в Днепре, но я заглядываю и к конкурентам: что у них происходит? Кто те люди, которые туда пришли? Убедился в очередной раз, что не хочу назад, в СССР. У коммунистов там были фрики всякие, странные люди, бабушки, дедушки.

Я лучшие фото с их митинга в Интернете разместил, чтобы показать, что и такое у нас в городе есть. Вы же видели, там нет ничего унизительного. Просто люди. Милые и вроде нормальные, но застряли в прошлом. Вполне безобидные до тех пор, пока не появляются в городе диверсанты из соседней «братской» страны.

Скажите, вот вы сейчас воюете за Украину, а ведь с вашей профессией программиста вполне могли бы уехать на Запад и хорошо жить там. Почему не уехали?

– За последнее время, минимум, три семьи, с которыми я общался, так и сделали. Это активные молодые люди со знанием английского языка, высокообразованные, с опытом в бизнесе. Они теперь, живя там, помогают нам здесь – финансово, организационно. Для меня, как айтишника, это был бы выход. Но я не верю, что мы глупее корейцев или поляков и не можем обустроить свою жизнь здесь так, чтобы с каждым годом богатеть, а не наоборот.

Не хочется уезжать. Я бы с удовольствием жил здесь, а зарабатывал там, получая зарплату, привязанную к доллару. Как в последнее время и делал, до того момента, как получил повестку в армию.

На Евромайдане люди стояли за европейский уровень жизни. А лично вы в Европе были?

– Был, и не один раз. Я был в Европе, Азии, Африке, Северной Америке… Я хочу европейского уровня жизни для себя и своей дочери. Но я не хочу для этого никуда уезжать. Пусть Европа будет здесь.

– Вы – командир взвода. Что для вас самое трудное в общении с солдатским коллективом?

– Хоть на гражданке я и был руководителем, я не умею отдавать приказы. У меня мягкий подход, я стараюсь мотивировать человека. А здесь, бывает, нужно и заставлять. Я так не умею. У меня нет командного голоса.

Кадровики мне говорят: «Ты слишком вежливый для командира». Мужики обижаются: «Ты что, издеваешься, что ты ко мне на «вы»?» – «Извините, я так привык». Приходится искать компромиссы.

– Случалось ли вам общаться с «той стороной», с противником?

– Да, после одного боя у нас были пленные. Одного, серьезно раненного, было трудно понять, что он отвечает. Говорил, что он – из Стаханова. Второй, с которым я общался, был ранен не критически, он оказался белорусом. Я с ним разговаривал, чтобы успокоить – он боялся, что его сейчас убивать будут.

– А с мирным населением? Как они к вам относились?

– Я не встречал никакой враждебности среди местных жителей, с которыми мне приходилось общаться.

Более того. Например, идем мы по селу, которое находится не на линии огня, а чуть поотдаль… Здесь местное население только слышит, как противник соседний населенный пункт обстреливает или как мы «отвечаем». И вот мы идем с оружием, с нашивками нашими украинскими, и жители на нас реагируют: «Ой, як добре, що ви тут ідете, що ми бачимо: хоч якийсь захист є…».

Конечно, люди жалуются на войну: «Мы в Стаханове жили, а сюда ездили как на дачу, дом не приспособлен для зимовки, приходится утепляться. Вода в скважине замерзла. Где дрова для обогрева брать?». Приходят разные люди из Артемовска, пенсионеры, женщины, мужчины: «А воно до нас не докотиться?» Стараемся успокоить: мы тут для того и стоим, чтобы было спокойно…

В селах люди разговаривают по-украински, в райцентрах – на суржике, в Артемовске, например, и так, и так, больше по-русски… Когда говорят, что Донбасс – это русский регион, мне смешно. Я вот человек, закончивший украинскую школу, тоже по-русски стал в Днепре разговаривать, потому что окружение у меня русскоязычное. Но на работе я и по-английски общаюсь – заказчики у меня англоязычные. Меня после этого считать англичанином или американцем?

Как «мужик» превращается в воина

Ваше самое яркое военное впечатление?

– Хоть я и артиллерист, по своим служебным обязанностям я некоторое время должен вести наблюдение на переднем крае. По нескольку дней я жил с пехотой. Видел, как они несут службу. Как в часы «бодряка» занимаются своими делами. Тот одежду подшивает. Тот стирает. Тот по мобилке с женой решает, пора ли уже резать поросенка или еще подождать. Кто-то по телефону с ребенком разговаривает, выясняет, какую оценку в школе поставили. Это были просто люди: один – из села, другой – из небольшого городка, третий – из мегаполиса. Даже несмотря на то, что у него оружие в руках, что он стоит на посту и всматривается в «ночник» или бинокль, для меня это были обычные мужики, которых видишь на улице. Я не воспринимал их как воинов.

Вдруг, с нескольких сторон наш «опорник» атакуют сепаратисты.

И эти «обычные мужики» надавали им в ответ так, что на следующий день на поле боя собрали больше десятка тех «плохих парней». Была, конечно, и артиллерийская поддержка с нашей стороны. Были среди наших и погибшие. Но мужики сделали свое дело блестяще – враг отступил…

Вот эта перемена меня больше всего поразила: как за одно мгновение обычный человек превращается в воина.

– Скажите, «такие разные гражданские люди» – что их мотивирует быть на передовой? Рискуя жизнью, отражать атаки?

Трудно ответить. Есть то, что люди рассказывают в доверительной беседе, но я понимаю, что даже эти слова могут отличаться от того, что они на самом деле думают.

Я сам до конца не могу разобраться, что мотивирует меня. Поймал себя на том, что для каждого собеседника на этот вопрос у меня есть отдельный ответ: для матери моего ребенка – это одно, для моей мамы – другое, для сестры – третье, для кого-то из друзей – четвертое…

Кто-то сражается за то, чтобы война быстрее закончилась и можно было вернуться к нормальной жизни. Кто-то хочет защитить своих, не допустить, чтобы война пришла в его дом… Мотивов столько, сколько людей там находится. И, вместе взятые, эти мотивы являются основой того, что все они там стоят… Одной командой. Насмерть.

– Степан, спасибо за интересный разговор. Береги вас Бог. Будем молиться за вас и ваших ребят, чтобы скорее вернулись живыми и невредимыми.

Ирина Рева,

Институт общественных исследований

Фото – из Facebook Степана Климова

Підписуйтесь на наш телеграмм

Поділитися: